Блоги
У БАБУЛИАмарант — настоящий хлеб славян!
Как непостижимо прекрасна и загадочна природа! Смотришь на растение, думаешь, что это сорняк, а оказывается… Щирица, бархатник, аксамитник, петушиные гребешки, кошачий хвост, лисий хвост — названий у этого красавца предостаточно. Привычный для глаза любого дачника-огородника цветок амарант хранит величайшую тайну!

""



Мара — богиня смерти у древних славян. Амарант в буквальном переводе означает «отрицающий смерть», начальная буква «а» и имя страшной богини формируют волшебное слово, намекающее на бессмертие…

Когда-то амарант был основной пищей славянских народов. До реформ Петра I крестьяне и прочие работники отличались отменным здоровьем и были долгожителями. Почему же Петр запретил выращивать это растение и делать из него хлеб? Доподлинно неизвестно, к сожалению. И очень жаль, что всё так сложилось, люди слишком много потеряли, перестав питаться амарантом!


""


Чем больше ученые исследуют это растение, тем больше узнают потрясающих фактов. Уникальные качества семян и масла амаранта исследовал Николай Иванович Вавилов еще в 30-х годах XX столетия, но после его смерти многие работы были утеряны. Только сейчас мы заново знакомимся с этим природным лекарем!

Полезные свойства амаранта

Абсолютно все части растения содержат масло, крахмал, разнообразные витамины, микроэлементы, пектин, каротин, лизин, минеральные соли. В Японии амарант ценится за свой суперсостав так же высоко, как мясо кальмара!


""



Семена чудо-растения содержат ценное масло. Очень вкусно употреблять их в пищу в слегка поджаренном виде, по вкусу они напоминают кедровые орешки. Семена можно добавлять в любые мучные изделия, запеканки, торты.


""


Листья амаранта богаты витамином С, каротином, флавоноидами, солями кальция, калия, цинка, марганца. Их успешно применяют для лечения панкреатита, гастрита, сахарного диабета, при опухолях, заболеваниях почек и печени.

По вкусу листья подобны шпинату. Что можно из них приготовить? Суп, различные салаты, компот, чай, сироп, можно использовать листья как начинку для пирога и блинов. Вкуснейшая и безумно полезная еда!


""



Масло амаранта является источником сквалена, мощнейшего антиоксиданта. Недавно ученые выяснили, что сквален содержится в кожном секрете человека. Масло амаранта чудесно восстанавливает кожный покров, заживляет раны, этот продукт можно применять наружно и употреблять в пищу.

Экзема, грибковые заболевания, кожные инфекции: всё это вылечит бесподобное масло.



""



Настои и отвары из амаранта останавливают кровь, лечат печень и сердце, желудочно-кишечные инфекции. Настоем растения лечат недержание мочи у детей.

Сок амаранта и растертую зелень можно применять как лосьон, маску для лица или бальзам-ополаскиватель для волос. Биологически активные вещества действуют благотворно на кожный покров, омолаживают, придают волосам блеск и эластичность. Вот какой он, сорняк…



""



Мука амаранта делается из семян. Этот продукт не содержит глютена, поэтому из такой муки получаются очень полезные изделия! Мука амаранта способствует снижению сахара в крови, помогает похудеть, положительно влияет на работу ЖКТ.



BigСМИ
У БАБУЛИ"Фрау Маресьев" - Маруся Лагунова
""


Жизнь почти сразу обошлась неласково с девочкой, родившейся в 1921 году в далеком степном селе Окольничково Курганской области. Ей было четыре года, когда умерла мать и в большую крестьянскую семью из 12 человек пришла мачеха, злая, как в народных сказках, и особенно невзлюбившая младшую падчерицу — Марусю.

Дети, едва став подростками, разъезжались из дому, рано начинали самостоятельную жизнь. В 10 лет Марусю, к счастью, взяла к себе старшая сестра, работавшая на железной дороге в Свердловске. В школу девочка ходила всего пять лет. Потом пришлось бросить учебу и идти в няньки, в домработницы, — заработка сестры не хватало.



""



Шестнадцати лет Маруся пришла на свердловскую фабрику "Уралобувь". Сначала была чернорабочей, а в 1941 году, когда началась война, она уже работала дежурным электриком цеха. Ушел на фронт старший и любимый ее брат Николай.

Через несколько дней Маруся тоже явилась в военкомат и просили послать ее в армию. Ей ответили, что на фабрике тоже нужны люди. Но она была настойчива и пришла во второй, в третий раз...

В конце концов военком сдался и послал ее учиться в школу военных трактористов в Челябинскую область. Зимой 1942 года она уже служила в батальоне аэродромного обслуживания на Волховском фронте, в нескольких километрах от передовых позиций.

Служба была тяжелой: порой она круглые сутки сидела за рычагами трактора, очищая аэродром от снега или доставляя бомбардировщикам горючее, боеприпасы. В батальоне были и другие девушки-трактористки, но Маруся Лагунова показала себя самой крепкой, выносливой, и ей приходилось выполнять наиболее трудные и ответственные задания. Перегрузка и постоянное недосыпание сказались на ее здоровье, и осенью 1942 года сильнейшее воспаление легких на два месяца уложило ее в госпиталь. Оттуда она попала в запасной полк, где ее сделали киномехаником, не обращая внимания на настойчивые просьбы отправить на фронт.

В феврале 1943 года в полк приехал военный представитель с Урала — отбирать несколько сот человек на курсы танкистов — механиков-водителей, башнеров, радистов. Когда Маруся Лагунова пришла к нему, прося взять и ее, военпред только усмехнулся такой наивности.

— Что вы, девушка! — укоризненно сказал он. — Танкист — это чисто мужская профессия. Женщин в танки не берут, как и на военные корабли. Это уж закон.

Она ушла удрученная, но не примирившаяся с отказом. А на другой день почта принесла письмо от сестры с тяжкой вестью: смертью храбрых погиб на войне брат Николай. На это горе Маруся реагировала не только слезами — она села и написала письмо в Москву.

Мария обратилась к Председателю Верховного Совета Михаилу Ивановичу Калинину с просьбой о содействии, – он и посодействовал, даже специальную телеграмму прислал. Взяли в танкисты. Ну, а там - как все: занятия, наряды, караул. И, конечно, танкодром. ОН, танк, - это мощь! Это сила! Серьезная, грозная машина. За рычагами Лагунова была уже не как все, а гораздо лучше всех. Настолько лучше (устройство танка – «хорошо», вождение – «отлично»), что по окончании школы ей предложили остаться инструктором вождения. Не осталась...

Пополнение для 56 танковой бригады разгружалось в темпе – предстоял 100-километровый ночной марш. Ночи в июне коротки, до рассвета колонне надлежало укрыться от глаз германской авиаразведки. Поэтому командир 56-й Трофим Мельник лично прибыл на выгрузку.

-Лихо свели танк с платформы, молодцы. Кто?

-Командир танка лейтенант Чумаков, механик-водитель ефрейтор Лагунова.

-Как? Логунов?

-Никак нет, товарищ комбриг, Лагунова. Мария Лагунова.

- Что?! Женщина?!!! Да…

Комбрига легко понять: танк, как уже говорилось, не трактор, даже мелкий ремонт тяжел А в бою! Температура в танке до + 60 С, пороховые газы (удалять их из танка тогда еще не умели), жуткий грохот, нужно жать на педали, двигать рычаги фрикционной передачи – все это не каждый мужчина сумеет. Танкисты - люди крепкие, у механиков-водителей вообще плечи – как зонт широкие. А тут – девушка, 21 года не исполнилось. А впереди – тяжелые бои на Курской дуге. Ну, куда ее? В бой, что ли? В штаб! В связистки-машинистки!!! С командиром, конечно, не очень-то поспоришь, но Мария держалась твердо: в бой – и точка! Тем более, что тот ночной марш был пройден ею безукоризненно.

Она запомнила этот первый бой во всех его мельчайших подробностях. Сквозь смотровую щель она видела условленные ориентиры и вела танк по ним. До предела напрягай слух, она ловила в шлемофоне команды лейтенанта Чумакова. Слышать что-нибудь становилось все труднее: к реву мотора прибавились гулкие выстрелы их танковой пушки и беспрерывная трескотня башенного пулемета. Потом немецкие пули забарабанили по броне, и она перестала различать в наушниках голос командира. Но Чумаков уже оказался около нее и стал командовать знаками.

В щель было видно, как наши танки, вертясь, утюжат траншеи противника. Маруся впервые увидела бегущие фигуры гитлеровцев в серо-зеленых френчах. В это время пули застучали о броню особенно часто и звонко, и лейтенант хлопнул ее по правому плечу. Она резко развернула танк вправо и совсем близко увидела блиндаж, из которого в упор бил пулемет. Тотчас же последовал толчок в спину, и она нажала на акселератор. Бревна блиндажа затрещали под гусеницами — она не слышала, а как бы почувствовала это.

Стрельба постепенно стала стихать. Лейтенант приказал остановиться. Прежде чем Маруся успела открыть люк, кто-то откинул его снаружи и за руку вытянул ее из машины. Это был капитан Митяйкин. Она еще плохо слышала, и он закричал, нагнувшись к ее уху:

— На первый раз хорошо получилось. Молодец, Лагунова!

Она огляделась. Пыль и дым, заволокшие все вокруг, постепенно оседали. Повсюду валялись трупы гитлеровцев, окровавленные, раздавленные, в самых причудливых позах. Перевернутые пушки, повозки, лошади с распоротыми животами... Маруся не испытывала страха во время боя, поглощенная своей работой, но сейчас, при виде этой страшной картины войны, ей стало жутко, она почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и поспешно влезла в танк, чтобы никто не заметил ее слабости.



""



А после этого были многие другие бои, и тяжелые и легкие. Она уверенно вела свой танк, утюжила гитлеровские окопы, давила пулеметы, пушки врага, видела, как горят машины товарищей плакала над могилами боевых друзей. Бригада шла все дальше на запад, через Сумскую, Черниговскую и, наконец, Киевскую область. И никто уже не сомневался в девушке-танкисте: Маруся показала себя опытным и смелым водителем.

"...Я спрашивал командира батальона, как ведет себя в бою Лагунова, — вспоминает бывший комбриг Т. Ф. Мельник. — Мне докладывали: "Лагунова воюет хорошо. Смелая, умело применяется к местности".

Мы достигли реки Днепр в районе города Переяслав-Хмельницкогр. Мария Лагунова все больше накапливала боевой опыт. В бригаде о ней уже говорили: "Это наш танковый ас". Она пользовалась настоящим боевым авторитетом у танкистов. На ее счету было много раздавленных гусеницами огневых точек, пушек и фашистов. Вскоре бригада получила приказ занять Дарницу, район города Киева на левом берегу Днепра. Выполняя приказ, бригада завязала тяжелый бой у населенного пункта Бровары".

В это время за плечами Маруси Лагуновой было двенадцать атак. Бой за Бровары стал тринадцатой.

Танкисты, как и летчики, немного суеверны. Как-то на привале еще перед Броварами они завели веселый разговор, и кто-то полушутя сказал Марусе:

— Смотри! Тринадцать — число несчастливое.

В ответ она, смеясь, возразила, что на броне ее машины стоит номер 13, но это не мешало ей до сих пор воевать. А оказавшийся тут же капитан Митяйкин сердито возразил суеверному:

— Глупости! Я уже побывал в двадцати атаках, и ничего со мной не случилось в тринадцатой. Давай, Лагунова, поедем вместе в эту атаку.

Он никогда не забывал своих обещаний и 28 сентября 1943 года, в день этого боя, оказался в машине лейтенанта Чумакова. Его веселый, спокойный голос раздался в шлемофоне Маруси:

— Маруся, мы должны быть первыми! Давай вперед!

Сначала все шло хорошо. Командовал танком капитан Митяйкин, а лейтенант Чумаков встал к пулемету. Они первыми ворвались на позиции фашистов, и Маруся видела, как разбегаются и падают под пулеметным огнем гитлеровцы.

— Дай-ка чуть правей, — скомандовал Митяйкин. — Там немецкая пушечка нашим мешает, прихлопнем ее.

Она развернула машину и понеслась вперед. Немецкие пушкари кинулись врассыпную, и танк, корпусом откинув орудие, промчался через артиллерийский окоп. Но, видимо, где-то рядом притаилась вторая пушка. Танк вдруг дернуло, мотор захлебнулся, и в нос ударила едкая гарь. Больше ничего Маруся не помнила.

Она очнулась в полевом госпитале. Левая рука онемела, болела поврежденная ключица. И ноги очень болели. С трудом приподнявшись на койке, Мария откинула одеяло. Ног не было...

На самолете ее доставили в Сумы, оттуда в Ульяновск, а затем в Омск. Здесь молодой смелый хирург Валентина Борисова делала ей одну операцию за другой, стремясь спасти ее ноги, насколько это было возможно, чтобы потом она смогла ходить на протезах. Именно смелости и настойчивости Борисовой, шедшей иногда на риск вопреки советам старших и более осторожных хирургов, Лагунова обязана тем, что наступил день, когда она пошла по земле без костылей.

Но до этого дня еще надо было дожить, пройдя через множество физических мучений, через нескончаемые месяцы нравственных страданий. Сознание безнадежности и безысходности будущего все чаще и сильнее охватывало девушку. Она плакала, мрачнела, и никакие утешения врачей не помогали. И вдруг снова хорошие, отзывчивые люди, ее старые друзья, пришли к ней на выручку в самый тяжкий момент ее жизни.

Из танкового полка, где получила она специальность механика-водителя, в Омск приехала целая делегация — навестить героиню. Танкисты привезли Марии 60 писем. Ей писали старые друзья, писали незнакомые курсанты из нового пополнения. Прислали полные горячего участия письма командир бригады полковник Максим Скуба и ее прежний комбат майор Хонин. Она узнала, что в комнате славы полка висит ее портрет, что ее военная биография известна всем курсантам и помогает командирам воспитывать для фронта новых стойких бойцов. Ей писали, что она не имеет права унывать, что ее ждут в родной части, что танкисты новых выпусков, отправляясь на фронт, клянутся мстить врагам за раны Марии Лагуновой. И она воспрянула духом от этих писем и от рассказов приехавших товарищей. Она почувствовала себя не только нужной людям, но и как бы находящейся по-прежнему в боевом строю.

Весной 1944 года ее привезли в Москву, в Институт протезирования. И здесь друзья из части навещали ее, слали ей письма. Она встретилась тут с Зиной Туснолобовой-Марченко*, которая потеряла в бою и ноги и руки, и вскоре обеим героиням вручили ордена Красной Звезды.

— Когда я в первый раз надела протезы и перетянулась ремнями, — вспоминала Мария Ивановна Лагунова, — я вдруг поняла, что это тяжкое несчастье будет на всю жизнь, до самой смерти. И я подумала: смогу ли я это выдержать? Первая попытка пойти оказалась безуспешной — я насадила себе синяков и шишек. Но профессор Чаклин, который так много труда вложил, чтобы поставить меня на протезы, категорически запретил персоналу давать мне палку. Начались ежедневные тренировки, и через несколько дней я постепенно стала передвигаться.

Она училась ходить с тем же упорством, с каким когда-то училась водить танк. В день выхода из больницы за Марией Лагуновой приехал нарочный из полка с приказанием явиться ей в часть для дальнейшего прохождения службы. Командование зачислило ее, как сверхсрочника, на должность телеграфистки.

Когда-то, придя в этот полк, Маруся Лагунова наотрез отказалась от каких-нибудь поблажек, которые хотели сделать ей, как единственной девушке из числа курсантов.

Теперь она так же категорически отказывалась от всяких предпочтений себе как инвалиду. Товарищи, поражались ее решимости. Бывший однополчанин Лагуновой уралец Александр Червов хорошо написал мне об этом в своем письме:

"Во всем был виден ее железный характер, упорство, настойчивость. Она часто отказывалась от предложений подвезти ее на машине, старалась больше ходить пешком на протезах. Нетрудно представить, каких мучений стоила ей эта ходьба. Но она, как и ее собрат по судьбе Алексей Маресьев, упорно тренировала себя в ходьбе, ибо она знала, что жизнь ее долгая и ходить ей по нашей свободной земле придется много".

Демобилизовалась Мария в 1948 году. Жить решила в Свердловске (ныне - Екатеринбург). Работа нашлась на фабрике «Уралобувь», той самой, только не электриком, а контролером ОТК. Замкнулся круг – началась новая жизнь Всякое бывало в этой новой жизни – и дармоедкой называли, и по кабинетам гоняли – с ее-то ногами.

Однажды шла со смены поздним осенним вечером, отстала от сослуживцев. Грязно было, мокро – и не удержалась на ногах, упала. А сослуживцы уже далеко – кричать без толку. В это время какие-то люди шли мимо. Мария хотела на помощь позвать, и услышала в свой адрес:

-Смотри, вишь, как нализалась!

- Гы-гы...

Не так уж и виноваты эти люди, они просто не знали. Не знали – и Бог им судья, но все равно: такая слабость, хоть и своя – унизительнее пощечины. Мария добралась до ближайшего столба, поднялась. Щеки горят, лицо в слезах. Такие вещи сломать могут запросто. А Мария разъярилась еще больше.

С будущим мужем она познакомилась в госпитале - он тоже инвалид войны. Когда Кузьма Яковлевич сделал ей предложение в госпитале, она рассмеялась и заплакала: «Что же мы будем делать? Нам обоим нянька нужна». На что он ответил: «А мы с тобой, Маша, две очень тяжелые судьбы соединим в одну трудную. И сделаем её счастливой». Они поженились.

В 1949 году родился сын, которого назвали Николаем в честь погибшего брата Марии. Четыре года спустя родился второй сын, Василий, — так звали убитого на войне брата Кузьмы Фирсова.

Жить стало легче – к инвалидам и ветеранам относились уже с большим уважением, появились льготы. Однополчане собрали денег - подарили «Волгу» ГАЗ-21 с ручным управлением (тогда это была большая редкость), на этой «Волге» семья объездила чуть ли не полстраны.

В ГДР Мария Ивановна бывала не однажды. Однополчан, конечно, не забывала (56 бригада дислоцировалась в Цербсе). Во время одной из таких встреч…

- Жаль, что вы не приехали на 30 минут раньше, - сказал Марии Ивановне командир бригады, - Тут у нас немецкий журналист был, мы ему о вас рассказывали - как вы танк водили. Так он не поверил.

- А мы ему докажем, - ответила Лагунова.

- Что, танк поведете?

- Поведу. По танкодрому, конечно, и без препятствий – но поведу. Только лестницу, что ли, подставьте – в танк-то я сама не заберусь.

Лестница не понадобилась - танкисты подняли ее на башню на руках. Т-55 – это вам не «тридцатьчетверка», это куда серьезнее. Инструктор объяснял, что к чему, а у Марии Ивановны дрожали руки, и глаза были в слезах. Не боялась она машины, просто не думала и не гадала, что снова встретится с НИМ, что снова поведет боевой танк. И повела. Дай Бог каждому так по первому разу. Немец был вне себя от восторга – жал руку, кричал «Браво! Браво, фрау Маресьев!»…

Фильм посвященный Марии. С 24 минуты - уникальные кадры с ее участием:



Мария Лагунова, несмотря на тяжелое фронтовое ранение, прожила долгую жизнь. Она ушла из жизни в 74-летнем возрасте, 26 декабря 1995 года, в городе Бровары, куда она переехала еще в 1960-е годы. Символично, что отважная женщина-танкист долгое время жила в городе, в боях за освобождение которого она и получила тяжелое ранение, приведшее к ампутации обеих ног. Память Марии Лагуновой была увековечена в городе Бровары и селе Княжичи на Украине, где ее именем были названы улицы. В 2010 году в преддверии Дня Победы в Нижнем Тагиле на одной из улиц была установлена мемориальная доска в ее честь. А в музейно-мемориальном комплексе «История танка Т-34» часть выставочной экспозиции «Женщины и танки» посвящена нашей отважной героине Марии Лагуновой.



Рамзан Саматов
У БАБУЛИЧтоб стали мы мудрее...
""



Проходит всё… Проблемы и печали…
Но главное, чтоб мы не одичали.
Не утонули в собственных заботах,
В предательствах, потерях и банкнотах…

Мы так спешим устроить жизнь скорее,
Что, кажется, семь раз прожить успеем.
И даже мимо счастья пробегаем,
Когда в погоне жить не успеваем…

Нам небо часто делает подсказки,
Приоткрывает дверь, снимает маски,
Показывает путь, людей с душою…
А мы не видим… Заняты собою…

Случайностей на свете не бывает
И тот, кто испытанья посылает,
Лишь хочет, чтобы мы мудрее стали,
Чтоб человечность в сердце воспитали…

А мы бежим… бежим за повороты…
Банальный график – дом, семья, работа…
А где любовь? Прогулочки в обнимку…
Душа для нас, как будто – невидимка…

А ей, душе, так хочется, как прежде,
Довериться хоть крохотной надежде,
И ощутить себя любимой очень…
Душа ведь тоже жить и верить хочет…

И нужно на бегу остановиться…
Заметить рядом искренние лица…
Проходит всё… Пусть солнце светит, грея…
Но главное, чтоб стали мы мудрее…




Ирина Самарина-Лабиринт
У БАБУЛИ10 родительских хитростей
""


А вы знаете, что родители наиболее часто произносят 10 заезженных, надоевших, фраз, которые не имеют никакого положительного воздействия на ребенка?

"Сколько раз тебе повторять?" "Ну сколько можно тебя ждать?" "Ешь сейчас же!" "Убери за собой"..

Конечно, отдавая команды, да ещё таким приказным и менторским тоном, родители добиваются обратной реакции у ребенка.

Но что же делать? Как правильно разговаривать со своим ребенком? А всего-то нужно, построить ваши фразы несколько иначе!

Вот они, 10 маленьких родительских хитростей:


""


""


""


""


""


""


""


""


""


""




Семейный Интернет-журнал Вундеркинд
У БАБУЛИХвалите, даже если хочется плакать
""



Мы часто говорим с другими мамами о том, как дети пытаются помочь нам по дому.

Вот старшая, Варвара, помыла пол и пропылесосила всю квартиру. Ну не идеально, конечно. Ведь для детей чисто — это когда мокро.

Соня вытерла пыль. Очень выборочно, узорами, но все же…

Четырехлетняя Дуня трогательно спросила: «Мама, чем тебе помочь?». И я задумалась: «Что лучше: если она мне поможет или просто не будет мешать?».

А двухлетняя Тоня вообще ничего не спросила, а просто размотала рулон туалетной бумаги, обмакнула в унитаз и начала мыть зеркало в коридоре…

Кто-то вспоминает, как в трехлетнем возрасте «помог» бабушке и от всей души оттер грязной половой тряпкой ее любимый трельяж. Кто-то, как один наш уже взрослый друг, решил облегчить деду жизнь и сжечь бурьян, пока тот спал. И спалил сарай. А потом с визгом драпал от него по всей деревне. Кто-то еще маленьким посмотрел фильм, как матросы драят палубу, и вылил на пол в комнате несколько ведер воды. И в поте лица трудился — хотел порадовать родителей. Пока не пришли соседи снизу, у которых почему-то закапало с потолка.

Скажу честно — я родителям не помогала. Точнее, когда-то, в очень раннем возрасте я пыталась, но им это не нравилось. Не нравилось, когда я плевала на носовой платок и «до блеска» терла окна на кухне. «Только вчера все отмыла, — горько вздыхала мама, — а теперь все заново! Шла бы ты лучше играть». Не нравилось, когда я мыла холодной водой посуду, и она оставалась жирной. «Отойди, я лучше сама», — подталкивала меня мама к выходу. Не нравилось, когда я садилась лепить с ней пельмени и «переводила» половину теста и мяса. «Не мешай!» — сердилась она.

Нет, мама не хотела меня обидеть. Она хотела как лучше. Сделать все быстрее и идти со мной гулять. У нее было еще столько дел! И я перестала мешать. Я вообще перестала что-то пытаться делать по дому. Это она мне рассказывала уже тогда, когда я стала взрослой. «Если бы все вернуть назад!», — вздыхает она сейчас. Я и готовить, собственно, научилась, только когда вышла замуж. Одна моя подруга до сих вспоминает, как я звонила ей и шептала в трубку, чтобы муж не слышал: «Оль! Скажи, как варить бульон».

«С моими детьми у меня все будет иначе, — решила я когда-то. — Я с пеленок буду приучать их к труду и никогда не скажу: «Не мешай!». И вот у нас родилась Варвара. С ее взрослением в дом пришел хаос. Куда бы я ни садилась, в меня впивалась какая-нибудь деталь от конструктора, или какая-нибудь игрушка начинала глухо петь у меня из-под мягкого места песню про мамонтенка. Куда бы я ни шла по квартире, больше похожей на минное поле, я обязательно с воплем наступала на какой-нибудь игрушечный гвоздик, ключик, кубик или голову от куклы.

«Почему ты не убираешь за собой игрушки!», — злилась я. И начинала нервно кидать все в ящики. «Мамочка, давай я помогу», — лепетала Варвара. — «Я сама, так быстрее». Да! Я так говорила. Я тоже хотела как лучше. Варюша предлагала мне помочь с готовкой, а я отвечала: «Ой, давай в другой раз… Я спешу». И дочь грустно шла к своим куклам. И варила в детской посудке кашу. А потом, когда она чуть повзрослела, мне стало обидно, что она никогда не предлагает свою помощь. Она делала все, что я просила, я без нее всегда как без рук. Но сама не предлагала. Однажды я спросила ее — почему? «Я боюсь тебе помешать», — ответила дочка.

А потом я подглядела, как та же Варвара учит нашу четвертую дочь выносить горшок.

— Смотри, держи ровно, не разлей, — говорила она.

— Да-да, — важно кивала полуторагодовалая Тоня. И тут же разливала все содержимое на пол.

— Ну вот, лучше бы я сама вынесла, — сердилась я.

— Мама, я все вытру, — успокаивала меня Варя. — Если она не будет учиться, она не научится никогда!

Моя 11-летняя дочь оказалась мудрее меня.

А еще помню, свекровь, бабушка Катя, женщина простая, выросшая деревне, в многодетной семье, как-то сказала мне: «Пусть всегда помогают, даже если мешают. И хвали! Хвали! Даже если от помощи хочется плакать!». Я видела, как она хвалила внучек, когда они помогали ей жарить котлеты, и весь стол, кухня, занавески, об которые кто-то вытер в кулинарном запале руки, были в фарше.

— Смотри, это Сонечка (наша вторая) полностью сама приготовила, — показывала мне бабушка Катя какие-то бесформенные угольки. А потом на радость внучке героически их съела. Все, до единого! И на ее лице не дрогнул ни один мускул. А я с ужасом смотрела на нее и думала: «Отравится или нет? Вроде жива…».

Она хвалила их, когда они сами накрывали на стол для чаепития и разливали по блюдечкам варенье. Приглашали ее к столу, она садилась на табуретку и понимала, что ее новая юбка прилипла. И что варенье не только на этой табуретке, но и на полу.

— Какой у вас вкусный чай, — нахваливала бабушка Катя.

— Можно еще вареньица?

— Можно! — радовалась Дуня (третья) и тут же переворачивала полбанки на стол.

Бабушка со слезами на глазах хвалила их, когда они помогали ей на даче полоть сорняки и выпалывали половину клубники.

— Какие молодцы, — незаметно вытирая глаза, говорила она. — Не грядка, а паркет. Ни одной травинки.

И дочки радовались… Как же они радовались! И как хотели еще помогать. Кричали наперебой: «Бабушка, что еще для тебя сделать?». А она улыбалась. И как им нравится помогать второй своей бабушке, моей маме, лепить пельмени. Ее уже не волнует, что девчонки «переведут» фарш с тестом. Наверное, это приходит с годами.

А я смотрю на них и вспоминаю грустные Варины слова: «Я боюсь тебе помешать, мама!».

Не буду делать глубокомысленных выводов и рассказывать, как нужно воспитывать детей. Каждая мама знает сама. Да и не помудрела я пока для этого. Но жизнь сделала все за меня: у нас четверо детей, и ясно, что без их помощи я просто не справлюсь. Да, пока они научатся, я выпью не один пузырек валерьянки, но другого пути, видимо, нет.


""


Кстати, старшая Варя уже может все! Она моя главная опора и поддержка. Правда, научила ее этому не я. Просто когда рождались ее младшие сестренки, ей пришлось многое делать самой. И ей это нравилось. Детям вообще важно чувствовать, что они могут нам помочь и сделать что-то «взрослое».

Да, мне порой проще самой помыть тарелки, чем с содроганием смотреть, как четырехлетняя Дуня переводит всю банку средства, несмотря на мои заверения, что «капелькой фейри можно вымыть гору посуды даже в холодной воде!». Она не верит, и поэтому кругом все в пене. Но как же она рада:

— Мамочка, я тебе помогла?

— Да, доченька, помогла!

И я начинаю уничтожать пенные сугробы.

Мне проще самой погладить белье, чем доверить его Соне, которая преданно заглядывает мне в глаза:

— Мама, а можно я?

— Да, можно!

Как же она сияет. Она же гладит, как взрослая! И тут же прожигает дыру на своей кружевной блузке. А я… Я почти взрываюсь и хочу отнять у нее утюг… но вспоминаю слова моей мамы: «Если бы вернуть все назад!».. И бабушки Кати: «Хвали! Даже если хочется плакать!».



Елена Кучеренко
У БАБУЛИДень памяти и скорби
""


22 июня отмечается День памяти и скорби – один из самых печальных дней в истории стран бывшего Союза. Именно 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война – что за этим последовало, мы знаем достаточно хорошо. 26,6 миллионов советских граждан погибло, десятки, сотни тысяч содержались в концлагерях и страдали от голода в тылу, годы послевоенной разрухи унесли свою долю человеческих жизней.


""



Рано утром 22 июня 1941 года без объявления войны фашистская Германия напала на Советский Союз, нанеся массированный удар по военным и стратегическим объектам и многим городам. Так началась Великая Отечественная война, которая продолжалась 1418 дней и ночей, и в которой СССР потерял около 27 миллионов человек, но смог выстоять. В тяжелой кровопролитной войне советский народ внес решающий вклад в освобождение народов Европы от фашистского господства и в разгром гитлеровских войск.


""



Этот день напоминает нам о всех погибших в боях, замученных в фашистской неволе, умерших в тылу от голода и лишений. Мы скорбим по всем, кто ценой своей жизни выполнил святой долг, защищая в те суровые годы наше Отечество.


""



Во многих странах в этот день приспускают государственные флаги и вспоминают эту войну и погибших в ней. В этот день проходят различные памятные мероприятия с зажжением свечей, возложением цветов к памятникам и мемориалам.


""



Граждане бывшего Советского Союза чтят память соотечественников, родных и друзей, сражавшихся за свободу Родины.
У БАБУЛИСо слезами на глазах... (Часть 1)
""


Это было в год тридцатилетия Победы. Кусты сирени, рассыпав белые грозди цветов, благоухали, сияли, словно застывшие слезы прошлой беды, взметнулись к солнечному весеннему небу праздничным салютом. В центре шахтерского посёлка возле клуба, у памятника солдатам, погибшим при освобождении Донбасса от фашистов, с самого утра собирались ветераны.

Играл оркестр...

Колоны школьников, шахтеров и всех остальных жителей Михайловки шли с красными знамёнами, транспарантами, цветами, воздушными шарами и флажками. Торжественно, весело и с огромным душевным теплом, в едином порыве народном, в едином восторге и благодарности к тем, кто отстоял свободу нашей земли, к тем, кто не жалея сил и своей жизни проливал кровь и пот во имя будущего - этого светлого будущего мая...

* * *

- Пап, расскажи про войну...
- Собирайся на парад, война ты моя непутёвая, опять Надежда Павловна мне будет высказывать, что ты опоздал в школу. Ты хоть сегодня меня не подводи. И не вздумайте, когда будете идти в колоне, со своими дружками-оболтусами лопать шарики у малышей.
- Пап, а правда, что у немцев каски были с рогами?
- Самые главные рога у Гитлера были, но мы их обломали...
- Пап, а ты фрицев убивал?
- Вот ты достал с утра, прилип, как банный лист: пап да пап, - сказал отец, поправляя на парадной гимнастерке ордена и медали, затем серьёзно взглянул на сына:
- Ты мне скажи, Игорь, что вы давеча натворили в школе? Я же всё равно узнаю. Мать молчит как рыба, боится, что выпорю тебя. Рассказывай, не переживай, в честь праздника тебе индульгенция будет.
- Что за индуль-индульгенция такая, - испугался малый, - не-е, ты лучше выпори.

Отец рассмеялся и погладил сына по белобрысой голове:
- Можно и выпороть, но сегодня я тебе амнистию объявляю.
- Опять ты какие-то слова непонятные говоришь, - обиделся Игорь и, не решаясь рассказать отцу о школьном происшествии, хотел было уходить, но отец его остановил:
- Ладно, не пыхти. Говорю, я сегодня добрый, не трону. Что случилась у вас в классе?

Игорь сначала робко, а потом, видя спокойный настрой отца, всё веселее стал рассказывать о совсем недетском баловстве. Дело в том, что его дружок Федька притащили в школу ручную гранату «лимонку», смертоносный заряд был без запала и опытный в этих опасных шалостях мальчишка спокойно пугал гранатой девчонок, а затем, ему пришла дерзкая идея подложить «лимонку» в классный журнал учительнице по алгебре Валентине Васильевне. Она, как казалось балагуру, всех уже достала своими формулами и всегда пугала родителями или того хуже директором.

- Вот он и решил тоже попугать училку, - рассказывал уже бойче Игорь.
- А чё это говоришь - он, а ты что не причём? - спросил отец.
- Граната-то у Федьки была, они её в балке нашли с Валиком из 8-го Б. Федька на стол «лимонку» подложил и журналом прикрыл. Когда Валентина Васильевна вошла в класс, я рядом с учительским столом стоял, вот поэтому она потом и подумала, что это я сделал. Она поздоровалась с нами и взяла журнал, а под ним граната, вот тут-то, потом, и случился с ней припадок, чуть было на пол не рухнула...

- Да, урок вы сорвали, черти, разве можно так шутить? Гранату, где взяли? Опять в дьковские балки ходили? Сколько раз я тебе говорил: опасная это игра - рыться в старых окопах! - хмуро улыбнулся отец, представляя какой переполох устроили бесенята.

Каждый год с приходом весны, с первыми ручьями и ласковыми солнечными лучами, когда овраги и балки сбрасывали снежное одеяло, обнажался на отрогах Донбасса зверский оскал прошедшей войны. Земля в округе просто нашпигована железом. С каждым годом, уходя глубже и глубже, в толщу времени и грунта, гуляющая смерть прошлого то и дело, иногда, напоминала о себе оголившемся ржавым боком мины или снаряда, а то и человеческими костями...

Здесь, неподалёку от шахтерского посёлка Михайловка, у села Дьяково осенью тысяча девятьсот сорок первого года разыгралось ожесточенное сражение. Танки фон Клейста фашистской группы армий «Юг» рвались к воротам Кавказа Ростову. На фоне битвы под Москвой, сражение на южном участке советско-германского фронта, конечно, по своим масштабам несопоставимо, но благодаря мужеству и героизму русского солдата враг был остановлен под небольшим селом Дьяково. Если бы была отрезана Донбасская группировка Южного фронта советских войск, уже в сорок первом году фашисты могли выйти к Волге и Кавказу. Здесь, как и на всех остальных участках кровавой жатвы, у каждого солдата были свои несколько метров родной земли, в которую он, вгрызаясь всем своим естеством, стоял насмерть...

- Ну, и чем дело закончилось? - спросил отец.
- Потом нас всех пацанов с класса директор к себе в кабинет согнал и стал пугать детской комнатой милиции, гранату отобрал и подзатыльников всем надавал... Потом, за родителями отправил. А потом, я боялся, что ты меня отдубасишь. Поэтому, потом, мамку попросил не рассказывать тебе, хотя я и не виноват...

- Потом, потом, заладил... Отдубасить, как ты говоришь, потом тебя мало! Не виноват ты! В клуне патроны ржавые, в коробке под старым шифоньером, чьи я нашел? Игорь, прекращай ерундой заниматься, мало тебе примеров: вон Сёмка Коротков безрукий ходит, сорокалетний мужик и кому он нужен инвалид? Вот также мальчишкой лазил по балкам и попал под раздачу, тол вываривал из снарядов, ладно тогда, сразу после войны, этого добра было столько в округе, что люди боялись в лес по грибы ходить и коров по полям с опаской гоняли. А сейчас-то, тридцать лет прошло, как отгремела окаянная. Одеты, обуты, голода не знавали, учитесь и радуйтесь жизни! Смотри, времена-то какие настали, хорошие времена! Страна наша великая и народ наш советский великий, труженик... Колька Скрипник у нас на шахте работает, чуть больше двадцати, а уже на Героя Социалистического Труда метит. Вот с кого нужно пример брать!

Во дворе залаяла собака. На пороге дома нарисовался сосед Тимофеевич, при параде, в новом бостоновом костюме, на лацкане которого нашли свое место два ордена Красной Звезды, а с другой стороны его широкой груди в ряд сияли три медали «За отвагу».

- Николай, хватит чистить свои побрякушки, пошли наши уже все собрались. О, и Игорь Николаевич здесь, привет герой, на парад идешь? - сосед крепко по-мужски пожал руку мальчишке.
- Идет, идет, я ему тут лекцию читаю в честь праздника, - вместо сына ответил Николай.
- А чё натворил?

Николай пересказал Тимофеевичу школьную историю, сосед от души громко рассмеялся, приговаривая:
- Вот сорванцы, вот сорванцы, а учительница, говоришь, обомлела от страха? Вот сорванцы! Вот удумали барбосы!
- Ты ещё здесь? Шагом марш, в школу! - прикрикнул на сына Николай.

В дом вошла мать. Статная, лет сорока пяти, женщина окинула взглядом мужиков.
- Красавцы, ну, прям красавцы, хоть куда!
- Это правда, Любаша, хоть куда, хоть туда, хоть оттуда. Привет тебе, категорический, от меня и с праздником! - обнял Иван Тимофеевич Николаеву жену.
- Я торбу собираю на природу. Коля вчера мясо замариновал. После парада идёшь с нами на поляну в балку? Шашлычок пожарим на углях, - сказала Люба, освобождаясь от крепкой руки Тимофеевича.
- Не знаю, Люба, может и пойду, после парада видно будет.
- Пошли, наши девчата из Ровенёк с мужьями приехать должны к обеду, компания будет весёлая, картошки спечём и в картишки поиграем.
- Пойдёт, пойдёт, никуда он не денется, - сказал Николай.
- Вы только после парада не нажритесь водочки, а то я вас знаю, щас встретитесь с дружками и понесётся душа у рай! Игорёк, айда, я молочком тебя парным напою и булочку слопай, а то до обеда проголодаешься. Пошли, быстро, Федька уже пришел, ждет тебя.

Мать с сыном вышли из дома и направились в летнюю кухню. Николай, рассматривая себя в трюмо, пытался втянуть живот и защелкнуть офицерский ремень.
- Ты когда, Коля, сбросишь энту гимнастёрку, не уж-то на костюм в шахте не заработал?
- Дорога́ она мне, Тимофеевич, и галифе, и сапоги хромовые, врос я в них. Вот только животик обвис, а надену форму свою дембельскую и другим человеком себя чувствую, помолодевши лет на тридцать...
- Ты, случаем, шинелку свою прострелянную из сорок четвертого не припас, а то бы и её напялил...
- Знаешь что, друг мой сердешный, Иван Тимофеевич, давай-ка по стопарику, за Победу! У меня здесь неприкосновенный, так сказать, запас есть.

Николай отодвинул книги в этажерке и вынул бутылку.
- Настоящий пятизвёздочный армянский коньяк! Это кума из Луганска на день рождения мне подсуетила. Держу на особый случай, не знаю, что они там городские в этой «коняке» находят, но пить его и без закуски можно, теплая зараза - нутро греет...

Друзья поздравили друг друга с Победой, выпили и обнялись...

* * *

Николай Иванович Воронцов семнадцатилетним юношей ушел на фронт. Бросала его судьба по военным дорогам с осени сорок первого до лета сорок четвертого года, до наступления в Белоруссии.

Когда стратегическая наступательная операция «Багратион» вступила в свою завершающую фазу по разгрому фашистов, стрелковая дивизия, в которой воевал Николай, была введена в прорыв из второго эшелона. Земля гудела от грохота разрывов и лязга гусениц танков, вот тут-то и достала его разрывная крупнокалиберная фашистская пуля, вырвала левый бок с четырьмя ложными рёбрами. Шинелька, скатанная в скадку, спасла тогда Николая Ивановича.

Почти три года на передовой обходила стороной солдатская беда Николая. Ни одной царапины, если не брать в расчёт легкие контузии от бомб и снарядов, что тысячами тонн сыпались на голову наших воинов; но они цеплялись за каждую пядь родной земли, отступали в крови и боли, а потом гнали врага в загривок, рвали фашистскую гадину в клочья.

«Заговоренный ты, Воронцов, - говорил Николаю комбат после очередного боя, - коль обошла тебя смертишка в первых боях, значит, жить будешь долго!»

Порой, в их батальоне оставались считанные бойцы нетронутые огненною плетью войны, а Воронцов был избитый, помятый, но целый.

С комбатом Егоровым Николай Иванович два года воевал, бывал в таких переделках, что казалось, семь раз можно было остаться без головы. Отступал с боями до предгорий Кавказа, потом бил фашиста в родных донских степях, после освобождения Донбасса гнал немца до Днепра. Уцелел Воронцов и на Букринском плацдарме. После освобождения Киева остатки их батальона прошли по Крещатику уже без Егорова, при форсировании Днепра прямое попадание снаряда в плот, на котором был комбат с бойцами, разорвало в щепки на глазах у Николая Ивановича... и упокоили холодные осенние воды великой реки души наших воинов.

Эта страшная картина, кровавого фонтана днепровской воды с ошмётками тел, кусками плота и шипящей пены, на всю жизнь осталась в сознании Николая Ивановича. Это мгновение, в разных интерпретациях, врывалось в тревожные кошмарные сны солдата, и, каждый раз, просыпаясь в холодном поту, он видел страшный кадр смерти... Видел как наяву, снова и снова - сотни раз переживая малый кусочек своей большой солдатской судьбы, он понимал: через какое горе, через какую трагедию прошел наш народ; и когда спрашивали его, что больше всего врезалось в память ветерана, он отвечал, смахивая скупую солдатскую слезу: «Битва за Днепр...»

За форсирование Днепра Николай Иванович получил свой главный орден Красного Знамени, хотя больше всего он дорожил, как и многие простые труженики войны, первой, самой солдатской медалью «За отвагу».

И вот теперь, в Белоруссии, его несли санитары с разорванным боком. Воронцов, лёжа на носилках, понимал, что ещё живой. Он не помнил, как его выносили с поля боя, не помнил, как оказали первую помощь, но теперь он осознавал, что живой и выжить нужно, во что бы то ни стало, нужно выжить...

В медсанбате врач, рассматривая огромную рану, приговаривал: «Были бы кости, а мясо нарастёт. Повезло тебе, солдатик, худоба́ и шинелька спасла, - доктор, осторожно вынимая из раны инородные кусочки материи, фрагменты искромсанных ребер и мелкие осколки разрывной пули, разговаривал, казалось, сам с собой. - Так, почка целая, так, что тут...»

Николай, проваливаясь в бессознательные скитания души, урывками слышал фразы военврача и санитаров, он не ощущал боли, потому что всё его тело было сплошной болью. «Срочно нужно отправлять его в госпиталь, множество мелких осколков от пули в кишках, может начаться перитонит, нужна срочная операция», - сказал доктор санитарам. «Ну, что там?» - в очередной раз очнувшись спросил Воронцов. Врач, прикладывая огромный марлевый тампон к ране, ответил: «Жить будешь, солдатик!»

Николай простонал: «Мне бы попить, водички дюже хочется...» Доктор, обращаясь к санитарам, сказал: «Ну-ка, осторожно приподнимите его, - и, мотая широкий бинт вокруг живота, строго предупредил, - ни в коем случае не давать ему воды. В госпиталь, срочно!»

Без малого восемь месяцев скитался Воронцов по госпиталям. Рана заживала очень долго, сказалось отсутствие четырёх нижних левых рёбер. Рубец от хирургического скальпеля поперек всего живота давно зажил и стал рассасываться, а вот изуродованный бок Воронцова то и дело давал о себе знать, не хотел заживать.

«Как твоя рана, братишка?» - спрашивал одноногий сосед по палате. «Бывает рана, брат, что и шапкой не накроешь, так это про меня...» - отвечал Николай.

Фашистов громили уже под Берлином, когда Николай Иванович Воронцов стоял пред очами медкомиссии. Председатель что-то быстро писал в личном деле, а потом, подняв голову и внимательно посмотрев на солдата, сказал: «Вы комиссованы, товарищ Воронцов, отправляйтесь домой. Восстанавливайте Донбасс, в народном хозяйстве нужны рабочие руки...»

Завхоз госпиталя, имея симпатию к Николаю, выдал ему почти новенькую гимнастерку, галифе и хромовые сапоги. Воронцов прикрепил на грудь ордена и медали, и, распрощавшись с друзьями-товарищами, отправился из госпитальной Самары в родные донецкие степи.

Весна сорок пятого взорвалась буйным цветением и победным салютом. Николай устроился на шахту в механический цех слесарем. В конце сороковых повстречал свою суженную Любашу, женился, пошли детишки. Молодая семья обживалась, строили дом, денег не хватало, и Николай Иванович решил пойти работать под землю. Вот тогда он и подружился с Иваном Тимофеевичем, он был на шахте десятником добычного участка. Фронтовик-разведчик помог Воронцову устроиться в бригаду и определил Николая вагонщиком под лаву.

Вот так они и грузили антрацит добрый десяток лет, пока не рванул метан от искры высоковольтного кабеля. Их добычную бригаду бросили, как тогда говорили, «на прорыв», поднимать отстающий участок на одной из краснолучских шахт треста «Фрунзеуголь», куда входили и ровеньковские угольные предприятия. Передовая бригада взялась за дело основательно: навели порядок в забое, почистили конвейера, подремонтировали технику и пошла добыча. Но с подземной стихией не поспоришь! Внезапно произошел выброс газа, который скопился в забутах вентиляционного штрека. Силовой кабель под нагрузкой прострелил и поджег метан: хлопок, взрыв! Огненная волна прокатилась по лаве, унося жизни шахтеров добычного звена. Николай, утопая в пыли и дыму, на откаточном штреке включился в самоспасатель. От бо́льшей трагедии горняков спас водяной заслон, который погасил первый взрыв. Полиэтиленовые ёмкости с водой, подвешенные к арочной крепи на штреке, разорвались и накрыли пылеметанную волну. На их счастье и удачу всего крыла шахты второго взрыва не последовало. В это время десятник Иван Тимофеевич с молодым шахтером Андреем были в нижней нише лавы, взрывной волной их выбросило на штрек. От удара головой Тимофеевич потерял сознание. Рядом с ним стонал Андрей. Под лавой погас свет. Воронцов нащупал отскочившую от взрыва каску и коногонку, включил лампу и подполз к товарищам. Тимофеевич пришел в себя, прошептал: «Коля, звони диспетчеру...»

Из лавы повалил дым. Воронцов помог раненным друзьям включиться в самоспасатели. Николай поднял трубку шахтного телефона. Связь с коммутатором была. Он соединился с шахтным диспетчером. Последовала команда: всем оставшимся в живых выходить из-под лавы по откаточному штреку. Вверху очистного забоя начался пожар. Андрей был ранен легко, они с Воронцовым подняли десятника, обхватив его под мышки, и потащили Тимофеевича, он еле-еле передвигал ноги, но они упорно шли к уклону, к спасительной свежей струе воздуха. Четыреста метров штрека стали долгой дорогой к свету и жизни, а по пятам в клубах дыма за ними шла, приплясывая, смерть, и от неё ещё нужно было уйти, и они смогли это сделать...

Трагедия на шахте унесла четыре жизни шахтеров, их хоронили всем посёлком. На траурном митинге председатель профкома шахты слово дал и Воронцову. Николай Иванович, немного смущаясь и смотря в бездну могилы, сказал: «Шахта - второй фронт. Земля вам пухом, братцы...»

Тридцать лет пролетело после войны, не заметил Николай Иванович, как и пенсию шахтерскую заработал, в жизни Воронцова было много всего, но больше хорошего, так думал Николай Иванович, особо радовался он сыну Игорьку. Дочери повзрослели, спорхнули, словно голубки в жизнь замужнюю, теперь нужно поднимать позднего сынишку, ставить на ноги, давать образование. Хозяйство большое: корова, кабанчики, птица всякая и огороды... «чёрт бы их побрал!» - так в сердцах выражался Николай, ухватившись за держак тяпки. Слава Богу, жена хозяйственная досталась Воронцову, многое в их доме держалось на её хрупких плечах. Порой, заглянет Любаша на веранду, а там Николай с газеткой на кушетке: «Коля, пошли кукурузу полоть», - звала она мужа. А он полушутя в ответ: «Восемь часов государству отдал, восемь часов на сон, восемь часов бодрствования... Всё по Конституции, имею полное право!» Люба не унималась: «Пошли, говорю, всё травою заросло, идол, птицу чем кормить будем?!» Николай Иванович нехотя, кряхтя, с трудом отрываясь от своего лежбища, всё же поднимался, сверкнув сморщенным большущим шрамом на боку, надевая рубаху, приговаривал: «Ладно, уж, пойдем, не бурчи...» Люба, увидев отметину войны, к которой за двадцать пять лет совместной жизни так не смогла привыкнуть, уже тихим голоском говорила: «Приляг, милый, я сама, чёрт с ней с этой кукурузой...»

Так они и жили, можно сказать, душа в душу, до этого юбилейного мая...

* * *

- Давай, браток, ещё по одной, помянем друзей-товарищей, что не дожили до светлого дня, - сказал Тимофеевич.
Воронцов, налил полные рюмки коньяку и они, молча, не чокаясь, выпили...

- Всё, Колян, вперед, а то мне ещё с трибуны сегодня выступать. Парторг цельну неделю по пятам ходил: «Тебе, Иваненко, партийное задание, выступить от фронтовиков на параде». Говорю ему, что не любитель я горланить в микрофон, а он прицепился и всё, делать нечего. Вот я и речь написал.

Иван Тимофеевич достал из кармана своего шикарного костюма вчетверо сложенный листок бумаги.
- На, Иванович, посмотри, может быть, ты что подскажешь?
- Лучше своими словами скажи, так вернее будет, не доверяю я бумажкам.

Друзья вышли на улицу. Праздничный майский денёк, разливаясь утренним светом, тонул в птичьем щебетании. Они шли к центру посёлка и все прохожие на их пути почтенно здоровались с фронтовиками, даря теплые улыбки, поздравляли.

На трибуне собрались самые заслуженные ветераны посёлка, среди них Воронцов и Тимофеевич были, пожалуй, самыми молодыми. С нескольких сторон на площадь подошли колоны школьников и шахтеров.

Начался митинг. Было видно, что Иван Тимофеевич, перед своим выступлением волновался, он, ожидая очереди, то и дело заглядывал в бумажку, то разворачивал её, то снова сворачивал. Воронцов дёрнул его за рукав:

- Не дрейфь, разведка, говорю, своими словами скажи, - шепнул Николай на ухо Тимофеевичу.

- Что-то со мной сегодня неладное, как будто первый раз выступать буду, аж колени трясутся, - сказал Иван Тимофеевич, снова разворачивая свой заветный листочек.

- А ты просто, поздравь с Победой и всё.

- Не, Коля, нужно слова хорошие сказать, ведь я воевал в наших местах, мы в сорок первом под Дьяково здесь остановили немчуру и Хусена Андрухаева я знал.

- Так вот, о нём и скажи...

К микрофону пригласили одного из старейшин посёлка Павла Павловича Зачиняева, участника Октябрьской революции и Гражданской войны.

Пал Палыч был местной, так сказать, достопримечательностью, его приглашали на все торжественные мероприятия. Сухенький девяностолетний старичок - говорун, не остановишь! Он мог часами рассказывать о революционных баталиях, о том, как брали Зимний, как защищали Питер от немцев, как сражался с белоказаками, но был у него главный козырь, Пал Палыч всегда заканчивал свои байки словами: «Я Ленина видел...» После этой многозначительной фразы он делал глубокую, просто театральную паузу, и внимательно смотрел на слушателей своими маленькими, скрытыми под огромными седыми бровями, старческими глазками. После слов: «Я Ленина видел...», - как правило, он начинал свой красочный рассказ об исторической встрече с вождем мирового пролетариата. Те, кто первый раз слышал Пал Палыча, попадали под его невероятную энергетику, а старичок, видя, что его слова производят огромное впечатление на собеседников, заводился, и рассказывал о революционных делах с ещё большим энтузиазмом. Пал Палыч часто менял сюжетную линию своей встречи с Ильичом: то он видел вождя на броневике, то в Смольном, то подкачивал Ульянову шины на его роллс-ройсе, то к Павловичу, когда он стоял в карауле, сам лично Ленин подходил и спрашивал: «Товарищ Зачиняев, как вы, одобряете наши первые советские декреты о земле и мире?»

Пал Палыч вошел в роль практически соратника Владимира Ильича и, порой, уже сам начинал верить в то, что чуть ли не каждый день он гонял чаи с вождем в грозном семнадцатом году.

Своё выступление революционер Зачиняев закончил пламенными словами: «С именем Ленина, с именем Сталина мы придём к победе коммунизма!»

К микрофону пригласили Ивана Тимофеевича. Иваненко развернул шпаргалку и стал читать, но запнувшись, на первом же писанном предложении подготовленной речи, он засунул бумажку в карман, поднял голову и смотря куда-то в даль, поверг пестрых краснознаменных колон демонстрации, сказал:

- Вы знаете, дорогие друзья, я не могу без боли в сердце ходить по нашим балкам, потому что их склоны щедро политы солдатской кровушкой. Мне пришлось воевать в здешних местах, мы остановили здесь танки Клейста, мы уже здесь, в сорок первом, приобрели непоколебимую уверенность в том, что мы сломаем хребет фашистской сволочи! Потому что непробиваемой стеной на их поганом пути встали такие люди, как Герой Советского Союза Хусен Андрухаев, адыгеец, но когда у него кончились патроны и его окружили гитлеровцы крича: «Рус, сдавайся!» Хусен поднялся в полный рост и крикнул: «Русские не сдаются!», он подорвал себя и врагов противотанковой гранатой, и, подобно белому журавлю, взлетел к небу в вечность...

Иван Тимофеевич продолжал свое выступление и над площадью воцарилась тишина, потому что перед собравшейся молодёжью был живой свидетель истории, которая разыгралась именно здесь на их земле, именно такие молодые ребята, как и они, стоящие в колонах со знаменами, тогда, в сороковых, победили в самой страшной войне человечества.

Воронцов, слушая товарища, с гордостью смотрел в его широкую спину, на этот солдатский горб была взвалена тяжкая ноша великого лихолетья, но они выдержали всё, вынесли, выстояли, не сломились и не пали духом, расправились и воспарили над русской землёй-матушкой гордым соколом, витязем, ратником, воином...

* * *

Иван Тимофеевич Иваненко родился в тысяча девятьсот двадцатом году в Воронежской губернии. После десятилетки приехал в Донбасс поступать в горный техникум, но был призван в армию. Участвовал в финской компании, брал укреплённую линию Маннергейма в составе новой сформированной 136-й стрелковой дивизии. После финской Иваненко получил отпуск. Весной сорокового приехал в Россошь к родным. Десять дней гулял солдат, потом отправился в родную дивизию, которая к тому времени была передислоцирована в Армению, здесь он и познакомился с младшим политруком роты Андрухаевым. Именно здесь, в Закавказье, и застала их Великая Отечественная война...

По частям и подразделениям дивизии прокатилась волна митингов и собраний. Бойцы и командиры по предложению Хусена Андрухаева единодушно приняли резолюцию с просьбой направить их роту на фронт. Подобные воззвания были приняты на митингах всех частей и подразделений соединения. 20 Сентября 1941 года дивизия поступила в резерв Южного фронта.

Иван Тимофеевич на всю жизнь запомнил первую стычку с фашистами в Запорожской области. Бой длился почти девять часов. Их стрелковый полк сломил сопротивление превосходящих сил гитлеровцев, и с помощью других частей дивизии, овладел селом Малая Белозёрка, пленив несколько сотен фашистских солдат и офицеров. Иваненко всматривался в лица пленных немцев, пытаясь понять, в чём же их превосходство, в чём их непобедимость? Вот они - жалкие, понурые лица, вот они - «сверхчеловеки». «Мы станем вас бить, гады, что тырса сыпаться будет...» - думал тогда Иван Тимофеевич смотря на холёные и уже помятые морды фашистов.

В этом бою Хусен Андрухаев уничтожил из снайперской винтовки более двух десятков вражеских солдат и офицеров. В ходе боя гитлеровцы предпринимали яростные атаки, и каждый раз откатывались с большими потерями. Андрухаев проявлял изумительную выдержку. Спокойно целясь, он после каждого удачного выстрела громко объявлял:
- Есть ещё один!
А в минуты затишья политрук говорил:
- Вот, друзья, видите, что значит снайперская винтовка!

Андрухаев создал в своей роте мощную группу снайперов, в неё вошел и Тимофеевич. Хусен, как непревзойденный стрелок роты, проводил с бойцами тренировочные занятия.

Иван Тимофеевич хранил фронтовую листовку. Однажды, Иваненко показал её Воронцову:
- Смотри, Николай, через всю войну пронес я эту листовку - она стала моим талисманом.
Николай Иванович, бережно развернул пожелтевшую бумагу и прочитал:

«Политрук 2-й роты 733-го стрелкового полка Хусен Андрухаев открыл боевой счёт фашистам, уничтоженным из снайперской винтовки, и положил начало снайперскому движению Южного фронта...» Листовка заканчивалась призывом:
«Воин - стрелок! Бери пример с инициатора снайперского движения младшего политрука Хусена Андрухаева! Становись снайпером. В бою не зевай, счёт врагам открывай!»

В октябре 1941 гoда дивизия вела упорные оборонительные бои на Днепропетровщине с войсками 1-й танковой мотомеханизированной группы генерал-полковника фон Клейста. В состав этой вражеской группировки входили элитные дивизии СС: «Викинг», «Адольф Гитлер», «Великая Германия».

В этих боях отважно сражались бойцы роты политрука Хусена Андрухаева, метко разили врага снайперы Николай Ильин, Василий Носуля, Владимир Решетов, не отставал от товарищей и Иван Тимофеевич Иваненко. Враг нёс большие потери. Но силы были не равными. В начале ноября дивизия стала отходить на юг.

Они отступали под нудным осенним дождём, превратившим дороги в массу топкой и липкой грязи, избитые, голодные, но не побежденные они шли по донецким степям.

5 Ноября 136-я стрелковая дивизия снова встретилась с отборными немецкими войсками Клейста на реке Нагольная. Основной танковый удар противника под селом Дьяково принял на себя стрелковый полк, в рядах которого сражался Хусен Андрухаев и Иван Иваненко. На позиции полка фашисты бросили танки в сопровождении мотопехоты.

Воины не дрогнули, они залегли в окопах, пропуская через себя стальные махины и, встречая уничтожающим огнём вражескую пехоту, забрасывали фашистские танки гранатами и бутылками с горючей жидкостью. Чётко работали снайпера. Иван Тимофеевич занял удобную позицию на небольшой возвышенности у края глубокого оврага. Здесь немцы поворачивали объезжая естественную преграду, мотопехота была как на ладони, Иваненко, из скрытой позиции, метко бил по фрицам, укладывая одного за другим наступающих фашистов.

Получив подкрепление в танках и живой силе, ведя ожесточённый артиллерийский и миномётный огонь, гитлеровцы стремились как можно быстрее прорвать оборону полка и выйти на оперативный простор. Но наши воины дрались, не щадя своей жизни...

Иван Тимофеевич увидел, как на левом фланге их участка обороны поднялись бойцы в атаку. Иваненко ещё не знал, что уже погиб командир роты и в атаку бойцов поднял политрук Хусен Андрухаев. Фашисты отрезали и окружили атакующих храбрецов. Ударила вражеская артиллерия, земля стонала от разрывов и в этот час, как узнал потом Тимофеевич, и был совершен бессмертный подвиг отважного горца-адыга...

* * *

Иваненко продолжал свою вдохновенную речь с трибуны, пригодилась и заготовленная бумага, Иван Тимофеевич снова развернул свой «волшебный» листочек и прочитал:

- По всему Южному фронту прошла весть о подвиге Андрухаева. Представляя отважного орла из горного аула к высшей награде, командование отметило:

«8 Ноября 1941 года в районе села Дьяково на 2-ю стрелковую роту наступало более 200 пехотинцев противника. Три их атаки мужественно отбил политрук Андрухаев. Враг тогда бросил новые силы. Пуля пробила Хусену щёку. Но он не оставил поле боя, а продолжал мужественно сражаться, стойко держать оборону, смело разя фашистов.

Три раза противник окружал Андрухаева, но он отбивался. Кончились все патроны, отстреливаться было нечем. Враг же продолжал наседать. Тогда Андрухаев взял в руки противотанковые гранаты и, подпустив поближе гитлеровцев, с возгласом: «На, возьмите, гады! Русские не сдаются!» - подорвал себя и окружавших его фашистов».

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 Марта 1942 года младшему политруку Хусену Борежевичу Андрухаеву посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

На следуюший день, 28 Марта, газета «Правда» писала:
«Никогда не сотрётся память о подвиге доблестного сына советского народа младшего политрука Хусена Андрухаева, геройски погибшего в неравном бою с немецкими захватчиками».

Снайперской винтовке Xусена Андрухаева командованием фронта было присвоено его имя, и её вручили лучшему снайперу части Николаю Яковлевичу Ильину, а после его гибели - Афанасию Емельяновичу Гордиенко.

Теперь эта винтовка (№ КЕ-1729) с перебитым ложем, к которой прикреплена табличка: «Имени Героев Советского Союза Xусена Андрухаева и Николая Ильина», хранится в Центральном музее Вооружённых Сил. Она стала олицетворением боевого братства трёх воинов - снайперов, погибших на полях Великой Отечественной войны: адыгейца Xусена Андрухаева, русского Николая Ильина, украинца Афанасия Гордиенко...

- Слава советским воинам-победителям! - призывно выкрикнула ведущая митинга. И над шахтерским посёлком раздалось протяжное и громкое - ура-а!
- Молодец, Ваня, выступил что надо, - слегка подтолкнул в спину товарища Воронцов.

Поселковая самодеятельность устроила на пороге клуба концерт. Председатель поссовета и директор шахты обеспечили полевой кулеш и боевые сто граммов для ветеранов. И закрутился, завертелся, праздник народный...

Воронцов и Тимофеевич стояли за столиком и с аппетитом жевали кулеш.
- А ты знаешь, Коля, ходят легенды, что фраза «русские не сдаются» понравились самому Сталину, Верховный подхватил её и частенько повторял, - не остывший ещё от своего выступления на параде сказал Иван Тимофеевич.
- Наливай, Ваня, за Победу! Русские не сдаются!



Читать далее
У БАБУЛИСо слезами на глазах... (Часть 2)
""


* * *

Иван Тимофеевич Иваненко прошел всю войну. После тяжелых оборонительных боёв в составе 136 стрелковой дивизии и ранения, подлечившись в госпитале, Иван Тимофеевич попал в отдельную роту фронтовой разведки. Сражался на Брянском фронте. Брал языка перед началом Курской битвы. С боями прошел от Днепра до Вислы, снова был ранен. Тимофеевич с иронией говорил: «Подпортил фриц мне шкурку, ударил сволочь финочкой под лопатку, чуть посильнее и повыше, и не с кем было бы выпить тебе водочки Николай Иванович...»

Иван Тимофеевич весело рассказывал о смертельной схватке с фашистом, но тогда, барахтаясь в окопной грязи, было не до шуток. Здоровенный немец сопел как боров, он заломил Ивана и ударил ножом. Если бы не старшина Цокоров, который успел размозжить прикладом голову фашистскому бугаю, быть может, лежал бы он, Иван Иваненко, в том сыром окопе, в польской земле. Старшина вытащил Ивана на нейтральную полосу, где разведчиков ожидала группа прикрытия. Улыбнулась судьба тогда Ивану Тимофеевичу...

Победу Иваненко встретил в Берлине. Разведчиков отправили по домам в первую партию, настрадались бойцы за кровавые годы войны. Ехали весело, дембельские эшелоны встречали с цветами практически на каждой станции. Иван приехал домой в Россошь, но дома-то и не осталось, ни стен, ни родных: мать умерла в оккупации, отец ещё в сорок первом пропал без вести под Ржевом, старшая сестра, где-то в Сибири затерялась, последнее письмо Иван от неё получил в сорок четвёртом, до ранения, и теперь остался он один-одинешенек. И куда веселье победное подевалось...

Поклонился Иван руинам отцовского дома, поплакал на маминой могилке, хорошо, что соседка баба Варя указала, где упокоилась душа мамы Екатерины Петровны, и отправился Иван Тимофеевич со своим солдатским вещмешочком в Донбасс.

Ох, сколько же таких семей было разбросано, разорвано, заживо зарыто на великих просторах русских!

Иваненко осуществил свою довоенную мечту - поступил в горный техникум в городе Красный Луч. После окончания техникума приехал в Ровеньки и устроился десятником на михайловскую шахту №28 «Венгеровка». Дневал и ночевал он на шахте, всецело отдаваясь работе. Было на кого ровняться и у кого поучиться, тогда на всю страну гремели имена михайловских героев труда Егора Егоровича Петченко и Луки Голоколосова. Ходила в народе такая байка, что богатырь Лука Голоколосов смастерил из шахтного рештака себе лопату-грабарку и тем самым каждый год обеспечивал рекордную добычу, выполняя, за двенадцать месяцев, по пять годовых норм выработки. Байки байками, но Лука Тимофеевич Голоколосов, лауреат Государственной премии, внедрил скоростной метод нарезания лав и выполнял по четыре нормы за смену - это факт! Лука Голоколосов стал наставником Иваненко. Героические были люди!

Так и жил Тимофеевич бобылем в своей комнатушке общежития при школе ФЗО. В пятидесятых начались грандиозные комсомольские стройки новых шахт в Донбассе. «Луганскую-Комсомольскую» №2 заложили на окраине Михайловки. За считанные годы новое угольное предприятие было построено, в 1957 году шахта вступила в строй. Иваненко перешел работать на добычной участок «Луганской».

Каждый раз, когда шёл на шахту, на утренний наряд, Иван Тимофеевич любвался восходящему солнышку, смотрел в степную даль, там, восточнее Михайловки, за семью грековскими буграми, возвышались дьяковские высотки у реки Нагольной, и, порой, ему мерещились в утренней дымке фашистские танки, слышались разрывы и пулемётные очереди. Но, вдохнув широкой грудью свежего воздуха, Тимофеевич думал: «Нет, не зря мы кровь проливали. Нет, не зря... Ради этого рассвета, ради этой утренней тишины и пения соловья, ради земли нашей...»

Иван Тимофеевич попытался было устроить семейную жизнь, приглянулась ему Вера телефонистка, но так ничего и не вышло, она ушла жить к маркшейдеру шахты. Тимофеевич снова полностью окунулся в работу. Годы пролетали, словно перелётные птицы...

Вначале шестидесятых Ивану Иваненко выделили отдельную квартиру, могли дать и раньше, но он всё пропускал свою очередь: «Семейным, своя крыша над головой, нужнее будет...» - говорил в профкоме Иван Тимофеевич. Так и жил он холостым, да неприкаянным бобылём. Одна радость, в начале семидесятых нашлась сестра. Иваненко почти четверть века искал её, куда только не писал, а нашлась Елена внезапно, просто каким-то чудесным образом нашлась, случайно. Иван Тимофеевич поехал с делегацией передовиков-шахтеров в Москву, после официальных мероприятий в Кремле, где вручали награды героям труда, донбасские ребята прогуливались по Красной площади и, здесь то, Тимофеевич и увидел родное лицо. До боли знакомая женщина стояла в очереди у Мавзолея Ленина. Поверить в это было трудно, просто невероятно, но каким-то Божественным образом, в многомиллионной столице, живущих в разных концах огромной страны людей, свела судьба, встретились брат и сестра. Время не смогло стереть родные черты, они узнали друг друга, и словно молнией прошибло их души, этот родной встречный взгляд вспыхнул неописуемым восторгом. Иван и Елена долго стояли, обнявшись, в самом сердце нашей Родины, и плакали...

Иван Тимофеевич взял отпуск и поехал в гости к Елене в Оренбург, где она жила с новой семьёй. Первый муж её, фронтовик, спился, он так и не нашёл себя в мирной жизни. Елена осталась в начале пятидесятых с двумя детками. Она также искала Ивана, исписала кучу бумаг, но отовсюду приходили протокольные отписки: «Выбыл. Не числится...», - и так далее. Тимофеевич проведал племянников, познакомился с новым мужем Елены, и чуточку оттаяла душа разведчика, повеселел шахтер. Теперь каждый год Иван Тимофеевич ездил в гости к своей сестрёнке...



Читать далее
У БАБУЛИСо слезами на глазах... (Часть 3)
""


* * *

- Ваня, ку-ку, ты чё энт уснул что ли? - хлопнул по плечу друга Николай. - Ты где летал, разведка? Говорю, пошли, а то Любаха в розыск подаст. На поляне с шашлычком помечтаешь.
- Я, пожалуй, на шахту схожу, вы там по-семейному, девчонки твои с мужьями, наверное, уже приехали, чего я буду болтаться промеж вас.
- Тимофеевич, какая шахта, праздник сегодня!
- Вторая смена - день повышенной добычи, встретить ребят надо. Ты иди, Коля, Люба заждалась, небось...
- Ну, ты даешь, Тимофеевич, что за муха тебя укусила?
- Иди, Иванович, я вечерком загляну, ещё по рюмахе дерним, иди, братан.

К столику, где стояли фронтовики, подошел Игорь.
- Пап, дай двадцать копеек на мороженное.
- Тебе же мать целый рубль давала, что уже спустил, бродяга, - Николай Иванович достал из кошелька жменю мелочи и протянул сынишке.
- Давай, ты тут долго не ошивайся, и переодеться нужно, если идешь с нами на поляну.
- Ладно, я скоро буду, - крикнул мальчуган и растворился в толпе гуляющих сельчан у клуба.

Тимофеевич направился в сторону шахты, а Николай пошел домой. По дороге Воронцов встретил хмельного старичка Зачиняева, он, семеня старческими ногами, что-то бурчал себе под нос. Николай Иванович подхватил революционера под руки:
- Пал Палыч, давай доведу до дому, а то не дай Бог, грохнешься ещё где...
- Шашки наголо! Шашки наголо! Я Ленина видел! - кряхтел старик, но поддался крепкой руке Воронцова. - Ты уж доведи, Коленька, меня, а то, что-то меня совсем сморило...


* * *

За клубной кочегаркой собралась гурьба мальчишек, играли в «простенок». Цокая медяками о стену, дотягиваясь растопыренными пальцами до заветной монетки, ребята были так увлечены своим занятием, что, казалось, пали из пушки им было бы всё равно, азарт поглотил подростков. Игорь, сжимая в ладошке заветные копейки, подошел к мальчишкам.

- Раздобыл деньгу? - спросил друг Федька. - Я последние пятнадцать копеек проиграл. Валик в ударе сегодня, ободрал всех, собака!
- Федя, может быть, лучше мороженного купим? - предложил Игорь.
- Не боись, щас отыграемся!

Мелочь быстро у них закончилась. Довольный собой паренек Валентин, который был на пару лет старше остальных ребят, хлопнул по набитому деньгами карману:
- Тренируйтесь, босотва!
- Валик, займи копеек сорок на мороженное, - попросил худенький мальчуган друга.
- Ты, Шуня, мне уже должен, как земля колхозу. Ладно, беги в буфет. Купишь две бутылки ситро и мороженного на всех, - отсчитывая деньги, выбирая медяки достоинством поменьше, сказал Валентин. - Мину пойдем взрывать...

Шура Соколов обрадовался и вприпрыжку умчался за клуб к буфету.

- Какую мину? - спросил Игорь.
- Самую настоящую, - ответил Валик.
- Я же тебе говорил, Игорь, - обернулся к другу Фёдор, - что мы в балке, на берегу речки, кроме «лимонки» две минометные мины нашли. Мы с Валиком их спрятали в посадке за шахтой на песках. Пойдем с нами мину взрывать.
- Не, Федька, я с родителями в балку собрался.
- Пусть идут, успеешь, мы бахним в честь праздника, а потом придем на поляну, кстати, и мои родаки тоже собрались на природу, - сказал Федя.
- А где же мы её рванём? - спросил Игорь.
- Там и рванем, чуть подальше к ростовской трассе отойдём, в костёр и, огонь по батареям! - чувствую свою власть над младшими ребятами, сказал Валентин.

Из-за угла появился Шурик, он принес четыре пачки мороженного и ситро.

- Всё, вперёд, за мной, - подал команду друзьям Валик.

Мальчишки пришли к тайнику, где лежали две 82-х миллиметровые мины, одна была без взрывателя, а вторая, притаившись, грелась на весеннем майском солнышке, её наконечник взрывателя от влаги и времени поржавел, и, как казалось мальчишкам, эта пузатая железяка не представляет опасности.

- Игорь, Федька, собирайте дрова, костёр палить будем, - сказал Валентин. - Только мне кажется, не взорвем мы их. На прошлой неделе, мы с Генкой Пузиковым, часа два костёр жгли, но так и не рванула зараза, такая же, миномётная была. Мы её в балке Бирючке нашли, в речке. Эти тоже на берегу были, пропали, наверное, от времени...

- Что это тебе, колбаса что ли, пропали, завонялись, скажи ещё, - рассмеялся Шурка.

Валентин поднял мину и повертел ее в руках:
- Пропали, говоришь, Шуня, бойся, лови! - хотел попугать дружка Валентин и бросил мину в его сторону. Шурка Соколов инстинктивно отпрыгнул и в это мгновение раздался взрыв...

Зловещее раскатистое эхо полетело над песками, посадкой и грековскими буграми, полетело в сторону шахты, в сторону дьяковских кровавых военных высоток, ворвалось горечью дыма и пыли в небо, ворвалось страшной бедой в посёлок...

Игорь сначала ничего не мог понять, что случилось, он лежал на песчаной земле ещё не чувствуя боли, запах тратила окутал его, он смотрел широко раскрытыми голубыми глазами в безоблачное небо. Игорь попытался встать, и тут то, горячей волной невыносимой боли пронзило всё его тело, ноги были иссечены осколками, непослушная левая рука висела плетью. Федька, который был дальше всех от эпицентра взрыва, прихрамывая, подошел к Игорю, в его бедре также торчал осколок. Он склонился над другом и сквозь слёзы прошептал: «Игорёк, Игорёк...»

Небо поплыло в глазах Игоря, и наступила кромешная темнота, он потерял сознание. Федя, окинув взглядом убийственный пяточёк донской степи, рядом лежал Валентин с пробитой головой, из которой блестящей струйкой вперемешку с кровью текла какая-то жидкость, Шуня с разорванным животом всем телом судорожно дрожал, из-под окровавленной рубашки вывались внутренности...

Потрясённый этой адской картиной, Фёдор не человеческим криком взревел, и теперь уже не чувствую боли, в горячке побежал в сторону шахты. Он бежал по степи и кричал так, что казалось, этот мальчишески крик был громче всех разрывов Великой войны, этот крик пронзал пространство и выворачивал наизнанку всю суть бытия!

Иван Тимофеевич сидел в нарядной участка. Вдруг, он услышал какой-то шум в шахтном вестибюле. Тимофеевич вышел из нарядной и увидел лежащего на кафельном полу окровавленного Федьку. Вокруг раненого уже собралось много народа, из медпункта прибежала медсестра. Фёдор шептал пересохшими губами: «Там в посадке, там, в посадке, на песках, там ребята, мина...»

Иван Тимофеевич сразу понял, что случилось непоправимое, случилась страшная беда. Он, быстро, собрав всю свою волю в кулак, дал команду: «Мальчишку в медпункт! Диспетчер, скорую! Двое за мной! Ирина, сумку с медкомплектом, бегом!»

Они бежали по степи к посадке. Тимофеевич, инстинктивно выбирая самый короткий путь к месту трагедии, спотыкаясь о кочки и камни, бежал так, словно в атаку на врага, он бежал, и в голове его блуждала одна единственная мысль: «Только бы остались живы, только бы остались живы...»

Ребят нашли быстро, они лежали кружком, раскинув в стороны руки. Сколько раз Иван Тимофеевич видел в своей жизни на войне такие кровавые картинки, привыкнуть к такому невозможно, но это же была не война, поэтому видеть истерзанные тела было ещё страшнее чем на войне, тем более - это были дети...

Тимофеевич подхватил на руки младшего Воронцова: «Игорёк, Игорёк, жив?»
Мальчишка застонал. Иван Тимофеевич крикнул запыхавшейся медсестре: «Перевязывай, быстро!» По полю уже пылила скорая помощь. Иван Тимофеевич Иваненко, фронтовик-разведчик, стоял, около убитых Валентина и Шурки Соколова, и плакал...


* * *

Играл оркестр...

На школьном дворе, у двух красных гробов, собрались практически все жители посёлка. Все, от мала до велика, стояли с поникшими скорбными лицами: кто-то рыдал, кто-то, просто опустив голову, стоял, не понимая, почему такая несправедливость настигла семьи убиенных. Мальчишки погибли от ржавой мины, от этого страшного отголоска войны, который ворвался в мирную жизнь шахтёрского посёлка. Валентина Пронина и Шуру Соколова понесли на руках по улицам Михайловки. Их несли, словно солдат погибших в бою, погибших нелепо, трагически, но погибших всё от той же страшной войны, которая и через тридцать лет не унималась, стонала, хохотала и ещё была жива... Иван Тимофеевич шёл рядом с Николаем Ивановичем Воронцовым, крепко сжимая ему руку. Они шли, понимая это, они шли, шли, шли...



Владимир КАЗМИН
У БАБУЛИПритча «Как мы строим нашу жизнь»
""




Жил-был прораб. Всю жизнь он строил дома, но стал стар и решил уйти на пенсию.
- Я увольняюсь, – сказал он работодателю. – Ухожу на пенсию. Буду со старушкой внуков нянчить.

Хозяину было жалко расставаться с этим человеком, и он попросил его:
- Слушай, а давай так – построй последний дом и проводим тебя на пенсию. С хорошей премией!

Прораб согласился. Согласно новому проекту ему надо было построить дом для маленькой семьи, и началось: согласования, поиски материалов, проверки...

Прораб торопился, потому что уже видел себя на пенсии. Чего-то не доделывал, что-то упрощал, покупал дешевые материалы, так как их можно было быстрее доставить... Он чувствовал, что делает не лучшую свою работу, но оправдывал себя тем, что это конец его карьеры. По завершении стройки, он вызвал хозяина.

Тот осмотрел дом и сказал:
– Знаешь, а ведь это твой дом! Вот возьми ключи и вселяйся. Все документы уже оформлены. Это тебе подарок от фирмы за долголетнюю работу.

Что испытал прораб, было известно только ему одному! Он стоял красный от стыда, а все вокруг хлопали в ладоши, поздравляли его с новосельем и думали, что он краснеет от застенчивости, а он краснел от стыда за собственную небрежность. Он сознавал, что все ошибки и недочёты стали теперь его проблемами, а все вокруг думали, что он смущен дорогим подарком. И теперь он должен был жить в том единственном доме, который построил плохо...


Мораль:

Мы все – прорабы. Мы строим наши жизни так же, как прораб перед уходом на пенсию. Мы не прилагаем особых усилий, считая, что результаты этой конкретной стройки не так уж важны. К чему излишние усилия? Но затем мы осознаем, что живём в доме, который сами построили. Ведь всё, что мы делаем сегодня, имеет значение. Уже сегодня мы строим дом, в который вселимся завтра.


Мир позитива

Корзина

Ваша корзина сейчас пуста.